Воспоминания. Дневники. Письма. 2021

Архив города Перми в рамках прошедшей акции "Подари городу историю - 2021" публикует новые воспоминания жителей города. Обращаем Ваше внимание, что страница будет пополняться новыми историями и далее.

 Содержание страницы:
 

"Сесюнина Татьяна Власовна. Судьба художника на фоне эпохи". История Натальи Разумовой

"История одной фотографии" История Риммы Нестеровой

"Сесюнина Татьяна Власовна. Судьба художника на фоне эпохи". Воспоминаний Разумовой Натальи Анатольевны, записала Римма Нестерова (отрывок)

«Времена не выбирают, в них живут и умирают» - эти слова поэта А. Кушнера я вспомнила, когда решила написать воспоминания о моей маме Сесюниной Татьяне Власовне. Начала писать для детей и внуков. Чтобы помнили. А потом поняла, что эти воспоминания могут быть интересны определенному (пусть узкому) кругу краеведов, искусствоведов, читателей, интересующихся историей художественной жизни Перми в 50-90-е годы прошлого века. Дело в том, что моя мама всю свою жизнь проработала в Пермском Художественном Фонде (одно время он назывался Молотовским Отделением Художественного Фонда СССР). Татьяна Власовна была скромной труженицей, у нее не было персональных выставок, она не была удостоена звания «заслуженный художник», но пользовалась авторитетом в кругу пермских художников, как непревзойденный портретист. В трудовой книжке мамы было всего две записи: «Принята на работу в Художественный Фонд художником…» и «Уволена в связи с выходом на пенсию». В те годы не было ни одного кабинета в государственном учреждении, в школе или сельском клубе, где бы ни висели портреты В.И. Ленина или И В Сталина, а позднее – членов Политюбюро. С портретами вождей выходили на демонстрацию в день 7 ноября и 1 мая. Поэтому заявки на такие портреты, поступали в Худфонд постоянно, и руководство чаще всего отдавало их Т.В. Сесюниной. Может быть, потому что писать портреты ей всегда нравилось больше, чем пейзажи и натюрморты. Первый портрет Таня нарисовала в 8-летнем возрасте (это был портрет ее матери). Ее ценили за то, что работала она быстро, ни с кем не конфликтовала, и была безотказной. Если надо было выполнить срочный заказ, то могла работать без выходных, до поздней ночи. Она, шутя, говорила нам с сестрой Соней, что чем больше заказов, тем лучше (значит, не останемся без куска хлеба). А нас с сестрой мама воспитывала одна. Поэтому радовалась любой возможности заработать лишнюю копейку.

Родилась Татьяна Власовна 21 января 1921 года в Левшино в большой многодетной семье. Она была 11 ребенком. Старшие дети были неграмотными, а Таню и младшую сестру Нину отец отдал в школу, потому что вышло постановление об обязательном начальном образовании. Она вспоминала, что ее первая учительница жила в самом красивом доме в Левшино. У этой учительницы была дочка, которая выходила на прогулку с большой куклой в руках, Таня с Ниной смотрели на нее с завистью. В их семье не хватало денег даже на покупку одежды, не говоря уже об игрушках. На всех было пары три валенок, поэтому на улицу выходили по очереди. Кофты, платья тоже были общими и передавались от старших младшим. Кроватей не было, спали на полу. Вечером расстилали большую кошму, потом брали с вешалки кто тулупчик, кто телогрейку и ложились спать, тесно прижавшись друг к другу. Мамин отец Сесюнин Влас Павлович был очень суровым человеком. В молодости его взяли в царскую армию по рекрутскому набору. Он, отслужив ровно 25 лет, получил чин унтер-офицера. Женился в 43 года на юной девушке из бедной семьи по имени Мария. Детей держал в строгости. Часто наказывал их розгами. Розги стояли в ведре с водой в бане. Дети боялись одного его взгляда. Когда садились за стол, то каждому наливал в кружку кипяток и разрешал взять по одному кусочку сахара. Второй кусочек сахара можно было взять с условием, если выпьешь еще одну кружку кипятка. Но сахар в семье был не каждый день. В то же время Влас Павлович всегда пускал путников переночевать, кормил их и мог отдать последнюю рубаху. Он был очень набожным человеком, регулярно ходил в церковь. Будучи взрослой, мама часто вспоминала вот такой случай: однажды отец взял всех своих детей на поле жать серпом рожь. Тане тоже дали в руки серп, хотя ей было всего лет 5, не больше. Серп был видимо очень острым, а, может быть, она была просто слишком мала, поэтому порезала большой палец на левой руке. Влас Павлович молча обмотал руку дочери тряпкой и повел ее домой. Пятилетняя девочка рыдала навзрыд от боли и обиды, но в ответ не услышала ни одного слова утешения. Дома на лавке сидела ее уставшая от домашней работы немногословная мать. Таня прижалась к ней и показала разбухшую от крови повязку на пальце, но и от матери не услышала ни одного ласкового слова. Мать только положила ей на голову тяжелую руку с вздувшимися венами и так застыла в немом молчании. Сейчас, много лет спустя, я думаю, что Мария, вероятно, и сама боялась своего сурового мужа. Жизнь ее была непростой: 13 детей, хозяйство, бедность – все это наложило на нее отпечаток вековой усталости и безысходности. Мама потом, вспоминая этот случай, говорила, что именно тогда, в пять лет, поняла, что она одна в этом мире и в жизни может надеяться только на себя. Она с детства была самостоятельной, чувствовала, что не похожа на своих братьев и сестер, прежде всего независимым характером. Все дети в семье были верующими, ходили в церковь, Таня же с раннего детства была атеисткой. Очень рано она начала рисовать. Поэтому вопрос, куда поступать после окончания «семилетки» перед ней не стоял. Она уже знала, что хочет стать художником, и уехала в Пензу, где было художественное училище.

Годы учебы были самыми светлыми в ее жизни. Сохранилась фотография тех времен: молодые девчонки сидят в столовой, едят черный хлеб, посыпанный солью, и весело смеются, представляя, что едят хлеб с маслом и сахаром.

Фотография любительская, выцвела от времени, но передает настрой молодых девчонок, у которых впереди - целая жизнь, и они счастливы, несмотря ни на что. У Тани в студенчески годы была всего одна кофта и одна юбка, но характер был открытый, веселый, поэтому у нее всегда было много поклонников. Самым настойчивым оказался Александр Мельников. Он долго добивался ее расположения и, в конце концов, Таня согласилась выйти за него замуж. Однако в загсе сказала будущему мужу, что не хочет менять свою девичью фамилию. Она так и осталась Сесюниной до конца жизни, хотя замуж выходила еще несколько раз. Ее муж Александр Мельников учился на курс старше, был красивым, энергичным. Будущее казалось молодоженам счастливым и безоблачным. Но началась война, Александр ушел на фронт. Таня, не закончив последнего курса, решила вернуться в Пермь, она ждала ребенка. В 1941 году у нее родилась девочка. Муж в письмах просил назвать ее Соней, потому что его кумиром была Софья Ковалевская. В 1942 году Александр Мельников пропал без вести. Мама рассказывала, что если жены получали похоронки, то могли рассчитывать на пенсию и на какие-то льготы. Женам тех, кто пропал без вести, был в плену или в концлагере, пенсия не полагалась. Так что, Таня в свои 20 лет вынуждена была рассчитывать только на свои силы. В Перми она сразу устроилась на работу в художественный фонд. Декретный отпуск в те годы был мал. Своего жилья не было, пришлось снимать комнату. Родители мужа, Василий и Елизавета Мельниковы жили в Алапаевске, но иногда помогали ей материально, а на лето брали внучку Соню к себе.

28 августа 1944 года Татьяна Власовна получила аттестат об окончании Пензенского художественного училища.

Война закончилась в 1945-м. Жизнь постепенно налаживалась. Вскоре опять мелькнул призрак семейного счастья. Таня познакомилась с художником Анатолием Алексеевичем Михайловым. Он пришел с фронта с тяжелым ранением. Родилась я - дочь Наташа. Анатолий очень часто лежал в госпиталях, его мучали дикие головные боли. Врачи посоветовали сменить климат. Он уехал сначала на лечение, а потом… пропал. В Пермь к любимой женщине и дочери не вернулся… Мама ничего не рассказывала мне об отце, это был больной вопрос для нее. О судьбе своего отца я узнала уже тогда, когда сама вышла на пенсию. Удалось выяснить, что он был родом из Иркутска, но семья переехала в Кунгур. Там до сих пор помнят его старшего брата Владимира Алексеевича Михайлова, талантливого врача (он является почетным гражданином Кунгура). В Кунгуре живет дочь Владимира Евгения (моя двоюродная сестра). Она дала мне адрес моей сводной сестры Маргариты, которая живет в Ставропольском крае. Я съездила в гости и к Рите, и к Жене, познакомилась с сестрами. Они рассказали, что у Анатолия был еще сын Лев, которого родила ему актриса Шарьинского театра, где отец работал художником-оформителем. Рассказывая об Анатолии Алексеевиче Михайлове, и Рита, и Женя, отмечали, что был он обаятельным, умел нравиться женщинам, но официально оформлять свои отношения не торопился... А мама осталась одна, теперь уже с двумя детьми. Ей пришлось не просто тяжело, а очень тяжело. Ни пенсию на Соню, ни алиментов на меня она не получала. Со мной до 3 лет нянчилась мамина сестра Анна (мы называли ее тетя Нюра). У нее был сын Павлик, мой ровесник. Мы с ним росли вместе. Мама помогала тете Нюре, чем могла: деньгами, продуктами. Она по-прежнему работала в Художественном Фонде и постоянно подрабатывала еще где-нибудь. За Домом офицеров на улице Карла Маркса был детский сад № 9. Маму приняли туда по совместительству на полставки воспитателем (ставки художника не было). Она оформляла здесь зал к каждому празднику, писала объявления. Я помню, как она рисовала к Новому году красивые узоры на окнах и большую картину с Дедом Морозом и Снегурочкой. Домой она приходила уставшей, и сил на наше воспитание у нее уже не оставалось. Чаще всего она говорила мне: «Ешь и ложись спать, завтра рано вставать». В садике была ночная группа, и меня часто оставляли там ночевать. Длинная спальня с детскими кроватками, за окном еще светло, но воспитательница дает команду ложиться на правый бок и закрывать глаза – такая картина встает в моей памяти, когда я вспоминаю свое дошкольное детство. В садике с нами не церемонились. Я постоянно слышала упреки в свой адрес за то, что медленно ела, медленно одевалась, была довольно замкнутым ребенком. Однако дома выплескивала на маму и сестру все свои таланты: танцевала и пела все песни, которые разучивали с нами воспитатели в детском саду.

Жили мы в то время на квартире в деревянном доме на улице Островского 77. Наша комната была маленькой, всего 12 квадратных метров. На окнах висели шторы из марли, на них мама сделала мережкой подсолнухи... Хозяин квартиры Алексей Иванович Карасев работал то ли в типографии, то ли в издательстве. Его жена Мария Мироновна была домохозяйкой. Я дружила с их дочерью Наташей Карасевой. Мы с ней часто оставались дома одни. В нашей комнатушке стояла мамина кровать и маленький диван с круглыми валиками по бокам, на котором спала я. А Соня каждый день доставала раскладушку и ставила ее посередине комнаты. Еще у нас была этажерка с книгами, небольшой стол и кухонный шкаф с посудой. Холодильников в те годы ни у кого не было. Питались скромно: каша да хлеб с молоком. Печь топилась дровами. Эти дрова мама колола сама. Мы с Соней помогали ей пилить длинные чурки на козлах пилой. У всех жильцов была своя поленница. Печь была общей с хозяевами. Дверца, в которую надо было закладывать дрова, находилась в нашей комнате, а плита – в комнате у хозяев. Видимо мама стеснялась попросить разрешения пользоваться плитой, а хозяева не предлагали. Мама купила электроплитку, и на ней варила нам кашу. Мы с Соней любили смотреть, как мама включала плитку, спираль постепенно из черной превращалась в красную, и от нее исходило тепло. Однажды, когда мамы не было дома, Соня сама включила плитку, и стала запекать на ней кружочки картошки… Я не знаю, как мы не устроили в тот раз пожар, но плитку испортили… Мама наказывала нас не часто, но и не ласкала, и не сюсюкала с нами. Дома чаще всего была суровой, а коллеги по работе запомнили ее веселой, задорной.

Художники в те годы жили дружно. Часто всем коллективом выезжали на природу. Вот на этой фотографии мама (она в центре) с коллегами в зимнем лесу. Все в зимних пальто с воротниками.

Может быть, они сфотографировались, когда выезжали на этюды. Запомнилась мне и коллективная поездка за малиной. Вез нас шофер дядя Лева в кузове на грузовике. В лесу все разбрелись в поисках малины. Екатерина Викторовна Камшилова постоянно перекликались со своим братом. Она кричала ему «Скиба»! А он называл ее Кишей. Мама дружила с Е.В. Камшиловой, хотя Екатерина Викторовна была старше мамы. Екатерина Викторовна приехала в Пермь в начале войны из блокадного Ленинграда, да так и осталась здесь.

По вечерам мама часто ходила к двум одиноким старушкам: к Эмилии Николаевне Шориной и ее сестре. Обе они жили в частном доме где-то на Разгуляе. Мама что-то мыла в их доме, приносила им продукты. Может, помогала по профсоюзной линии, а может, по собственной инициативе, не знаю точно. Я тогда была мала. Но помню, что мама меня таскала с собой, значит, мы ходили к Эмилии Николаевне вечером, когда мама забирала меня из детского сада. Еще помню художницу Дебору Львовну Зайдман. Она очень бедно одевалась, потому что всю свою зарплату тратила на племянников. Дебора Львовна часто рассказывала вот такой анекдот: «Наступила зима - оденем майн грюне рок. Наступила весна – оденем майн грюне рок». И так круглый год - один майн грюне рок. Она и сама (как в этом анекдоте) зимой и летом ходила в одном пиджаке, но была очень добрая, веселая, и заботилась обо всех.

Сесюнина Татьяна Власовна (1921-1999) Тане Сесюниной 15 лет Студентки Пензенского художественного училища. Таня Сесюнина вторая слева с цветком в волосах. Аттестат об окончании Пензенского Художественного Училища Т.В. Сесюниной от 28 августа 1944 г. Пермские художники в зимнем лесу Художницы Т.В. Сесюнина и Н. И. Мальцева Портрет И.А. Лунегова. Чердынский музей. Художник  Т.В. Сесюнина Сирень

"История одной фотографии"

Я люблю рассматривать старые фотографии. Люблю заглянуть в чужой семейный альбом. Особенно мне нравятся фотографии, снятые в канонах традиционного русского группового парадного портрета, семейные, клановые, городские и деревенские. Мне нравится вглядываться в лица людей, которых уже давно нет на этом свете, рассматривать наряды женщин и детей. Нравится представлять, как рассаживал их фотограф, прежде чем запечатлеть на снимке…

Особенно много фотографий мне довелось просмотреть тогда, когда я начала собирать информацию по истории своей малой родины - деревни Городище и Городищенского леспромхоза. Односельчане живо откликнулись на мою просьбу высылать воспоминания о своих родителях, бабушках и дедушках. Присылали рассказы об их непростых судьбах и приносили старинные фотографии. Иногда, рассматривая какой-нибудь незатейливый снимок, я начинала изучать его с такой дотошностью (присущей всем музейщикам), что доводила владельцев фотографий до определенной степени возмущения. Но это позволяло мне делать такие открытия, о которых владельцы фотографий даже не подозревали. Иногда мне удавалось доказать, что они владеют раритетами. Вот, например, этот снимок:

Работники сапожной мастерской. д. Городище. 1946 г

Мне привезла его одноклассница моей сестры Марина Федоровна Филиппова (Субботина). Я в то время собирала информацию о нашей начальной школе, об учениках военной поры. Марина Федоровна рассказала, что ее папа окончил только 4 класса. В 5 класс надо было идти в Пожву за 8 км. Он какое-то время ходил туда пешком, а потом школу бросил и решил пойти учеником в сапожную мастерскую. Я заинтересовалась этой информацией. Мне, как историку, захотелось узнать как можно больше о сапожной мастерской. «Одно дело колхоз, и совсем другое - развитие кустарных промыслов в колхозной деревне!- подумала я.  «Так у нас даже фотография сохранилась, где мой папа стоит среди работников этой сапожной мастерской. На обороте написано: 1946 год», - сказала Марина Федоровна.

На фоне деревенского дома - группа мужчин и женщин. Мужчины сидят в первом ряду. Все в гимнастерках и фуражках. Сапоги начищены до блеска! Тут же стоит табурет с комнатным цветком в горшке. Женщины - во втором ряду. Крайний справа Федор Субботин, будущий папа Марины Федоровны. Ему тогда было 12 лет.

Кто работал в этой сапожной мастерской, были ли среди них квалифицированные мастера, какую обувь шили? Где можно было реализовать эту обувь? На все эти вопросы мне хотелось получить ответы. Вот что рассказала мама М.Ф. Филипповой (Субботиной) Тамара Петровна Субботина: «На этой фотографии рядом с моим будущим мужем Федором Субботиным стоит женщина в темном костюме и светлой блузке, это Татьяна Кукушкина. В центре - Пелагея Захаровна (она была теткой Алеши Елкова), потом Августа Алексеевна (сестра у Ильи Алексеевича Зюзина), а крайняя слева - Марфа Бородина (по первому мужу Кубарева, по второму мужу - Краснова, у нее было прозвище Марфа Колпачница, она была дочерью Федулы Яковлевны). Впереди стоит дочь Марфы Зина, дошкольница. Все четыре женщины местные, городищенские. А вот мужчины из числа репатриантов. Власовцы после войны должны были отмечаться у коменданта, а репатриированные не отмечались. Начальником в это мастерской был Василий Махоркин. Федя вспоминал, что этот Василий Махоркин его всему обучил. Который из четырех мужчин Василий Махоркин, я точно не скажу, но вроде второй слева. Первый слева Михаил Шелякин, а крайний справа - Ефим Дмитриевич - фамилию его я не запомнила. В мастерской его все называли уважительно по имени, отчеству - Ефим Дмитриевич. Он был очень хорошим портным и умел шить не только обувь, но и одежду. Жили репатрианты у кого-то на квартире. Я думаю, что сапожная мастерская была организована после войны, когда в нашей деревне появились репатрианты, а может раньше. Наверняка, в этой мастерской в основном ремонтировали старую обувь, потому что в войну и после войны люди очень бедно жили. Но я помню, что мне в этой мастерской сшили новые кирзовые сапоги, и я ходила в них в школу. Федя научился здесь и обувь ремонтировать и валенки подшивать. Мастерская располагалась в той части деревни, которая называлась Городище Зареченское, или просто Заречка. Швейную машину они арендовали у моей мамы Александры Алексеевны Абрамовой (Бородиной). За это маме выдали продуктовую карточку. Потом машину маме вернули, когда мастерская закрылась. Машина была старинная и шила даже кожу. Она была куплена в 1936 году в Майкоре. Машина сохранилась до наших дней, стоит у моей младшей сестры Нади и до сих пор в рабочем состоянии»!

 А вскоре М.Ф. Филиппова (Субботина) выслал мне и фотографию этой швейной машины:

Швейная машина от А.А. Абрамовой

Таким образом, мне удалось установить, что в сапожной мастерской работали деревенские женщины и мужчины из числа репатриантов. Дело в том, что деревня Городище в 30-е годы стала частью Архипелага ГУЛАГ (она была включена в систему исправительно-трудовых учреждений области).

Репрессированные в основном работали на лесоповале, в Городищенском леспромхозе, образованном накануне войны. Но некоторым из них видимо была предоставлена возможность работать по профессии. Профессор А.Б. Суслов в монографии «Спецконтингент в Пермской области. (1929-1953 гг.)» отмечал: «Региональное руководство ориентировалось на организацию кустарных промыслов для спецпереселенцев». Очевидно, местные власти, выполняя постановление СНК СССР о «О спецпереселенцах», решили создать сапожную мастерскую и в д. Городище, где было трудоустроено несколько человек.

«Как сложилась их судьба? Уехали они или остались в деревне»?- спрашивала я своих односельчан. «Уехали, как только им разрешили покидать места ссылки. Мастерская была закрыта. А женщины, которые работали в этой мастерской, многому у них научились».

Я попыталась найти потомков этих женщин (ведь Тамара Петровна назвала их имена и фамилии), чтобы подробнее расспросить их о сапожной мастерской, но не смогла разыскать их. Поскольку Марфа Бородина (Кубарева, Краснова) была дочерью Федулы Яковлевны Бородиной, мне вспомнился рассказ Людмилы Даниловны Лопаревой (Корсаковой), с которой я беседовала, когда собирала информацию о верованиях и приметах, о колдунах и знахарках. «Дом Федулы Яковлевны Бородиной после ее смерти купил рыбхоз и отдал его папе, потому что папа работал в рыбхозе. Дом этот был очень большой, вернее даже два дома на одних сенях. А во дворе стоял еще двухэтажный амбар. Мы там нашли много обуви, все туфли были с загнутыми кверху носами, вроде как турецкие, ну вот такие, как в восточных сказках. Не помню, куда мы их дели. Наверное, папа сжег. Он все сжигал, раз здесь колдунья жила…». Рассказ о туфлях с загнутыми кверху носами показалась мне в тогда чуть ли не вымыслом. Но когда я узнала, что Марфа Бородина работала в сапожной мастерской, то мне стало понятно, почему Корсаковы нашли в амбаре так много обуви. Возможно, когда сапожную мастерскую закрыли, то Марфа принесла часть обуви к себе домой. Не пропадать же добру! Только вот непонятно, почему туфли были «с загнутыми кверху носами»? Разгадать эту загадку мне удалось после того, как я записала рассказ Тамары Петровны Галямовой, которая поделилась со мной воспоминаниями о Тузиме (этот спецпоселок был лесоучастком Городищенского леспромхоза). Именно здесь располагалась комендатура, где должны были отмечаться все репрессированные, которые прибывали в Городищенский леспромхоз. Она рассказала, что семьи «бывших кулаков» разместили в Тузиме в пустых домах, где никто не жил. «Мы бы и не знали, что до нас в этих домах жили крымские татары, если бы не Петя Ясиков. Он однажды спросил у меня: «Томик (а он меня всегда Томиком называл), - а вы почему не боитесь ходить мимо кладбища? Ведь холмики вдоль дороги на Филенку это могилы. Здесь похоронены крымские татары. Мусульмане ведь крестов на могилах не ставят, вот и остались одни холмики». Заглянув на сайт общества «Мемориал», я нашла там вот такую информацию: «На 01.01.1945 г в Тузиме числилось 480 человек (112 семей) крымских татар и 352 человека (121 семья) бывших кулаков». Через пять лет (на 01.01.1950 г.) выходцев из Крыма осталось всего 2 человека. Другая старейшая жительница поселка Тузим Клавдия Григорьевна Краснобаева вспоминала: «В 1942 году мужиков забрали на фронт, работать в лесу некому. Тогда пригнали к нам в Тузим не то узбеков, не то казахов. Они приехали с продуктами, с овцами и даже со своим врачом. Южные люди, они ведь к жизни в лесу не приспособлены. А лес валили поперечкой, вывозили на лошадях. Они сядут на задницу и сидят. Какие из них работники! Рис съели, овец съели. Одежды теплой нет. Начали болеть. Многие умерли. А те, кто остались, стали воду пить, чтобы опухнуть. То ли умереть скорее хотели, то ли думали, что их домой отправят, если они заболеют. К 1945 году их уже в живых почти никого не осталось».

Так что вполне возможно, что «туфли с загнутыми носами» привезли в сапожную мастерскую из Тузима. Это все, что осталось от 480 человек крымских татар, выселенных в лесную тузимскую тайгу и погибших здесь. Основную массу спецпереселенцев, конечно, трудоустраивали на лесоповале. Но четырем мужчинам во главе с Василием Махоркиным повезло. Их трудоустроили в сапожной мастерской. Наверняка, снабдили инструментом. Ну и привезли в эту мастерскую несколько мешков с обувью, которая осталась от крымских татар. Думали, что хотя бы подошвы пойдут в дело, на починку или на изготовление бродней или тапочек…

Но это только мое предположение. Очередная легенда. Я записала немало таких легенд от своих односельчан, когда работала над книгой «Беседы с памятью, или Легенды и были Роданова Городища».

В марте 2021 года книга вышла из печати в издательстве «Пушка». Я включила в нее и легенду о сапожной мастерской и крымских татарах, которые все погибли на лесоповале, отавив в память о себе только восточную обувь и холмики вместо могил в глухой уральской тайге.

Портал ГосУслуг

Нам требуются

    Кадровый резерв